Зеркало Бродского: от Норинской к Венеции

Когда Иосифа Бродского весной 1964 года отправили в ссылку, он, наверное, ещё не знал, что это станет одним из самых плодотворных периодов его жизни. В северной деревне Норинской, в избе Пестеревых, он провёл полтора года, которые сам позже назвал одним из лучших периодов своей жизни: «бывали периоды и не хуже, но лучше, пожалуй, не было». Именно здесь, вдали от литературных салонов и ленинградских кухонь, у него появилось время смотреть на себя со стороны. И зеркало для него было не предметом быта, а инструментом восприятия действительности.

В «Письме в бутылке» (ноябрь 1964) — стихотворении «норинского» периода — Бродский пишет:
Но смерть — это зеркало, что не лжет.

Это одна из самых сильных строк о зеркале у Бродского. Смерть, как и зеркало, не искажает. Она показывает то, что есть на самом деле. В этом смысле Норинская и стала для Бродского таким зеркалом: она отразила его без прикрас, без литературных иллюзий, и он увидел себя настоящего. Как замечает известный литературовед и биограф поэта Лев Лосев, в системе образов Бродского зеркало даёт возможность «получить ответы на роковые вопросы романтического сознания: в чем тайна любовного томления? на чем основана сила красоты? как вырваться из плена времени и пространства?»

Стихотворением «Сумев отгородиться от людей…», написанным уже после ссылки, в 1966 году, поэт подводит итог этому опыту:

Сумев отгородиться от людей,
я от себя хочу отгородиться.
Не изгородь из тесаных жердей,
а зеркало тут больше пригодится.

Зеркало по Бродскому должно быть перегородкой, но оказывается проницаемым: в него входят «сумерки в окне», «край пахоты», «озеро — как брешь в стене». И в финале — страх, что граница рухнет:

Того гляди, что из озерных дыр
да и вообще — через любую лужу
сюда полезет посторонний мир.
Иль этот уползет наружу.

Исследователи творчества Бродского не случайно связывают мотив зеркала с пушкинской традицией, в частности со «Сказкой о мёртвой царевне», где зеркало говорит «всю правду». У Бродского зеркало тоже не искажает — но оно не говорит, оно показывает. В этом смысле Норинская стала первым настоящим зеркалом поэта: она отразила его, и он увидел то, что осталось бы скрытым в городе.

Позже зеркало станет для Бродского чем-то большим, чем просто предмет. В венецианских стихах он сделает отражение поэтическим принципом, а город — огромным зеркалом, «где вода, фасады и люди бесконечно множат друг друга». Лев Лосев в статье «Реальность зазеркалья» писал о Венеции как о «городе, славящемся производством зеркал», месте, где «отражению нет дела до отражения». Но начало этому образу было положено раньше — там, где зеркало впервые стало не вещью, а способом смотреть на мир. И этим местом стала Норинская.

Как писал Лосев, Бродский «уехал в ссылку одним поэтом, а вернулся, менее чем через два года, другим». Ссылка стала для него тем самым «зазеркальем», где он впервые увидел себя не как «городского интеллектуала», а как человека, оказавшегося в мире, где всё по-настоящему. Именно здесь, среди «гати и буераков», неприхотливого деревенского быта и сурового климата, он научился смотреть на себя без прикрас. И этот опыт позже выльется в венецианские стихи. Но впервые осознанное использование зеркала как метафоры произошло именно в Норинской — в изгнании, тишине и попытке заново увидеть самого себя.

Предмет из Дома-музея И.А. Бродского: Зеркало. СССР. 3-я четв. 20 в.. Стекло, дерево, фанера, металл, краска; промышленное производство, столярная работа. 
16,2 x 32,3 x 30,8 см.