«Март»: неопределённость северного дня

Март. Ещё лежит снег, но уже не тот.
Уже не белый — серый, будто пепел.
И дым из труб не вьётся, а ползёт,
Как будто знает: впереди — апрель…
На улице — ни души. Ни звука.
Только ворона каркает с крыши.
Она одна знает, что будет дальше.
Но молчит. Потому что знает.
Я сижу у окна. Передо мной
Тарелка с остатками еды.
В углу — метла. На полке — книга.
Всё это — не моё. Но всё — моё.

Это стихотворение написано в марте 1965 года в деревне Норинской, спустя год после прибытия сюда Иосифа Бродского. К этому времени Бродский уже освоил северный быт: топил печь, носил воду из колодца, работал разнорабочим в совхозе «Даниловский», читал при керосиновой лампе, переводил Джона Донна. Но главное, он не знал, сколько ещё продлится эта жизнь. Освобождение не было назначено. Срок — пять лет — мог быть сокращён, а мог и не быть. И в этом — ключ к стихотворению.

«Март» — не описание природы. Это фиксация состояния неопределённости, характерного для жизни в ссылке. Снег ещё лежит, но уже «не тот» — значит, зима кончается, но весна не началась. Дым «ползёт», а не «вьётся» — потому что воздух давящий, время замедлено, а надежда на перемены призрачна. Всё в подвешенном состоянии, как сама судьба автора.

«На улице — ни души». Это не метафора, а реальность Норинской: 14 дворов, грунтовые дороги, мартовская слякоть, когда даже дети не выходят из домов. Ворона — единственный живой, громкоголосый и бесполезный свидетель. Завтра может быть так же, как сегодня — или нет. Но от этого ничего не зависит. Такова этика наблюдателя: видеть и не вмешиваться.

Третья строфа — неупорядоченное перечисление предметов, будто случайно  вычленяемых глазом, на первый взгляд бессмысленное. Поэт без сопротивления принимает ситуацию, навязывающую принятие чуждых ему событий и вещей: тарелка с остатками еды, метла в углу, книга на полке — всё это предметы, которые не принадлежат поэту, но стали частью его повседневности. Фраза «Всё это — не моё. Но всё — моё» — не философская игра, а горькая констатация быта ссыльного: ты не владеешь ничем, но всё, что тебя окружает, формирует твоё сознание. Именно в таких условиях рождается поэзия, лишённая декоративности, но насыщенная онтологической точностью.

Интересно, что Бродский никогда не писал о временах года как о циклических символах. Для него март — не предвестник весны, а временной рубеж без перспективы. Он не ждёт апреля как обновления — он лишь фиксирует, что апрель «впереди», как неизбежность, подобную старению или смерти. В этом — глубокое отличие от традиционной лирики, где март — пора надежды. 

Именно в этом суть норинского опыта. Бродский не ждёт весны как обновления. Он фиксирует момент, когда старое ещё не ушло, а новое ещё не пришло, и в этой паузе рождается поэзия. Не как протест, не как надежда, а как акт внимания к миру, даже если этот мир — серый снег, ворона на крыше и тарелка с остатками еды.

Сегодня, читая «Март», мы не видим драмы. Мы видим человека, который научился жить в неопределённости и именно поэтому смог писать стихи, которые пережили эпоху. 

На фото: Календарь настольный перекидной («вечный»). Ленинградский монетный двор. Г. Ленинград, СССР. 1960-е гг. Пластмасса, металл; промышленное производство. 10,7 x 11 x 9,5 см. Из фондов Вельского краеведческого музея.